В моей трудовой книжке есть короткая запись, обычно удивляющая работодателей: «учитель русского языка и литературы». Я недолго работала учительницей - всего три месяца - но воспоминания о необычном опыте остались весьма любопытные…

Я только вернулась на Родину и отдыхала у родителей; надо было ехать в Алмату, но я все тянула: гуляла в парке, кормила голубей, размышляла о жизни и читала. Родные, видимо, привыкшие к тому, что я даже в школьные годы стремилась где-нибудь поработать, смотрели на мою праздность с возрастающим беспокойством. И однажды - случайно или нет, не знаю - мы с мамой встретили на улице директора детского дома, с которым она сотрудничает как педиатр. Директор пожаловался, что заболела одна учительница, они вдвоем посмотрели на меня…

В общем уже на следующий день я шла в школу  коррекционного развития вести урок русского языка в четвертом классе.

Меня предупредили, что класс, как и вся школа, необычный. Здесь учатся воспитанники детского дома, с отставанием в развитии. В одном классе сидят и 10-летние дети, и 16-летние детки. Последние - это отчаянные второгодники, которые до самого выпуска могут просидеть в одном классе.

Я немного волновалась, но в целом, было интересно. Мне как будто предстояло не работать учительницей, а играть роль учительницы, и я хотела сделать это хорошо. Обдумывала, какие книги читать на уроках литературы, как доходчивей объяснять правила русского языка, даже пролистала труды педагогов-новаторов.

Забегая вперед, скажу, что ничего из моих идеалистических планов (привить ребятам любовь к знаниям, привычку читать…), не вышло. Не сумела я. Неосуществимость своих замыслов я поняла уже на первом уроке: учебники 80-х годов прошлого века, допотопная программа и, в целом, стойкое ощущение того, что учат этих детей для проформы, быстро охладили мой пыл. Общество давно определило место детдомовцев в своей иерархии - место аутсайдеров, где особых знаний как будто не требуется.

Но, в целом, урок прошел спокойно, в рабочем режиме. Дети с любопытством разглядывали меня: малыши - улыбаясь, "старшаки" - чуть-чуть исподлобья. Но взаимная настороженность прошла сразу после знакомства: дети развеселились, ехидно комментируя имена и личности друг друга, а потом еще долго не могли выговорить мое имя и отчество, и я в шутку разрешила звать меня «просто леди или мэм» - моим ученикам понравилось первое. Леди – повторяли они, пробуя на вкус непривычное слово.

Все пошло наперекосяк на втором уроке.

                                                         ***

Если на первом уроке на первых партах сидели малыши, а на последних – второгодники, то на втором все выглядело с точностью наоборот. Я не стала заострять на этом внимание, мне хотелось выглядеть либеральной «училкой», хотя понятно, что малыши ничего не видели за спинами своих великовозрастных одноклассников.

Это был урок литературы. По учебному плану Василь Быков, чудесный рассказ о советском солдате, влюбившемся в итальянскую партизанку. Ребята по очереди, по слогам читали по абзацу, а я слушала и даже увлеклась. Наверное, потому что раньше Быкова не читала.

Но где-то посередине урока, когда я прервала коллективное чтение и начала увлеченно объяснять ученикам, что Василь Быков сумел преодолеть характерную для советской "военной" литературы идеологизированность - на этом самом месте я услышала вопрос: "А вы бы вышли за меня замуж?"

Это был слишком непредвиденный вопрос, чтобы я сообразила, как ответить. Поэтому я ответила максимально глупо, я сказала "нет". Причем быстро, без паузы, очень серьезно, как будто рыжий пацан по имени Артем, с лицом, усыпанным конопушками и улыбкой щелкунчика, и впрямь делал мне предложение. А неправильный первый ответ предопределил  дальнейшее падение; я утратила контроль над ситуацией и отвечала на настойчивые вопросы наглого мальчишки все более и более глупо.

"Почему?"

"Старовата я для тебя!"

"А сколько вам лет?"

"Ты не имеешь права так разговаривать со мной!"

"Почему?"

"Потому что я учительница!"

"Ну вы же не правдашняя учительница"

"Я – правдашняя! Я реальна как стул, на котором ты сидишь!"

"Так сколько вам лет?"

"Это не имеет значения"

"А если бы вы не были староваты, вышли бы?"

"Я не старовата!"

"Вы же сами сказали!"

"Я старовата лично для тебя"

"Почему?"

"Потому что ты несовершеннолетний! Ты еще не совершенен, – я почти садистки обрадовалась филологической находке и повторила по слогам, - ты не- со-вер-ше-нен! И это настолько фундаментальная причина, что снимает с повестки все остальные, включая конкретную разницу в нашем возрасте, понимаешь?"

"Не-а, ничо не понял"

Притихший класс, разинув рот, следил за нашим странным диалогом. Я стояла пунцовая посередине класса, лихорадочно соображая, как вести себя дальше и стараясь совладать с собой, чтобы невзначай не стукнуть негодяя указкой по башке. Меня бесило, что он при этом был абсолютно спокоен, улыбался и явно наслаждался возможностью покрасоваться перед классом.

От полного провала меня спас звонок. Я дрожащим голосом продиктовала домашнее задание и буквально убежала из школы.

Дома, за обедом, я как бы невзначай спросила маму про Артема. У 15-летнего мальчика оказалась не вполне типичная для этого детдома судьба. Его родители не были горькими пьяницами, не сидели в тюрьме и их не лишали родительских прав. Мама просто не справилась  с ним. Именно так было записано в личном деле Артема Шребы, с прикрепленной, предельно лаконичной отказной запиской.

"Прошу определить моего старшего сына в детский дом, поскольку сама я с ним не справляюсь. Артем систематически убегает из дома, никого не слушает и не поддается воспитанию".

Хм, что же ты там натворил, что родная мамочка бежала от тебя…

                                      ***

Следующий урок я начала с требования к большим мальчикам пересесть за последние парты. Требование было озвучено грозным тоном и все молча повиновались. Кроме Артема. Он стал громко возмущаться, что ничего не видит с задних рядов, что ему не дают учиться, Шреба всегда самый крайний…

Я предпочла оставить его в покое. И в итоге весь урок  просидела за столом: классный кабинет был довольно маленький, так что когда мне приходилось идти к доске, казалось, что Артем смотрит прямо…, скажем так, прямо в мою спину.

Но в целом он вел себя прилично, глупых вопросов больше не задавал, и даже помогал мне. Как-то завуч со смесью уважения и удивления отметила, как хорошо ведут себя дети на моих уроках; она проходила мимо и не услышала обычный для трудных классов галдеж. А 4-й "В", благодаря Шребе и компании, слыл самым трудным классом самой трудной школы.

На моих уроках, действительно, не было галдежа; в классе появился смотрящий. Артем зорко следил за тем, чтобы дети слушались меня и не баловались. Провинившиеся сразу получали щелбан в лоб - я не поощряла такие крайние меры, но и, как будто, не замечала.

Но потом все опять пошло не по учебному плану.

Артем всегда что-то старательно записывал в свою замызганную  тетрадку, но сдавать ее вместе с остальными учениками отказывался. Также он никогда не читал вслух. Я до поры до времени мирилась с этим, но мне все-таки платили за уроки зарплату…

И однажды, после очередной контрольной, я не выдержала. Подошла к его парте и требовательно протянула руку. Артем в ответ буквально лег на парту, закрыв собою тетрадь. Я изловчилась, схватила ее за краешек и потянула - тогда Артем вцепился в свое сокровище так, что казалось, еще немного, и он начнет рвать листы на мелкие кусочки и есть.

Но и я не хотела сдаваться. Ведь я была учительницей - настоящей штатной учительницей, с зарплатой и пенсионными отчислениями! Поэтому я тоже мертвой хваткой держала и не выпускала из рук злополучную тетрадь.

"Отдай!"

"Не дам!"

Мы боролись несколько минут. Пыхтели, сопели, но не уступали. От грязной, исчерканной вдоль и поперек тетрадки остались одни ошметки. Мы тянули ее каждый на себя, пока мой противник неожиданно не отпустил руки, и я не упала. Прямо на пол, некрасиво и с грохотом. Артем ошеломленно уставился на меня – кажется, он сам не ожидал такой развязки - потом перевернул парту, сбросил на пол все свои вещи, и громко хлопнув дверью, выскочил из класса.

А я, пытаясь собрать в кучку остатки своего достоинства, встала, села за стол и разревелась.

Чиновнику, который когда-то дал определение таким детям как мои ученики "умственно отсталые", и которое все еще часто применяется, хоть и неофициально, следовало бы съесть свой галстук. Эти дети не отсталые. Да, они читают и пишут хуже, чем остальные. Да, не очень умело складывают цифры.

Но, может быть, это не самое главное?  Может быть главное, что мои ученики были очень добрыми и отзывчивыми людьми?

Они заливались смехом, когда я рассказывала им что-нибудь не очень смешное. Они удивлялись и восхищенно ахали, когда я описывала им всего лишь Алмату: ах, там по улицам бежит в арыках вода?! ах, прямо из окна видишь прекрасные горы?! Ах, там почти не бывает ветров?!

И они заплакали, когда заплакала я.

Малыши обступили мой стол и, хлюпая носами, гладили меня по голове. Пацаны постарше испуганно бубнили: ну что вы, Гульнара Мейрамовна (какая уж там леди!), ну перестаньте, он нечаянно… И я успокоилась. К концу урока мы уже все вместе потешались над произошедшим недоразумением.

Дома я все-таки решила проверить то, что когда-то именовалось тетрадью для работ по русскому языку ученика четвертого класса Артема Шребы. Собрала наполовину разорванные листы и все поняла.

Там были каляки-баляки. Ни одного связного слога. Артем не умел ни писать, ни читать.

                                                   ***

Он сидел за своей партой, необычно притихший и молчаливый, без знаменитой на всю школу улыбки щелкунчика. Я весь урок демонстративно его не замечала; остальные, казалось, тоже. Это был наш ему бойкот, и он не оспаривал справедливость общественного приговора.

Но я отходчива, дети тем более. Мы быстро забыли глупую историю с моим позорным падением и простили Артема. И скоро он снова улыбался и щедро раздавал направо и налево щелбаны. Снова отказывался читать и сдавать мне свою тетрадь, но я больше не настаивала.

Один раз на уроке внеклассного чтения мы всем классом сходили в кино; Артем сидел рядом со мной, и вел себя очень галантно. Я стала как-то придирчивей выбирать свой «поурочный» гардероб. Вспомнила результаты британского опроса среди школьников: оказалось, детям нравится, когда их учительница одета в элегантный брючный костюм бежевого цвета. Я подкрашивала губы и завивала волосы. Я ходила на уроки на высоких каблуках.

Да, в воздухе 4-го «В» что-то витало, что-то происходило на этих уроках русского…

Но прошла осень, отшумел Новый Год. Мне пора было ехать в Алмату, если я не собиралась выйти на пенсию заслуженной учительницей.

Это был последний урок, и всем было грустно. Не люблю сентиментальность, но мне было до слез жаль расставаться с полюбившимися маленькими друзьями. Я до сих пор помню мордашку каждого из них.

Мы не говорили о литературе, и о русском языке не говорили тоже. Мы просто болтали, ели принесенные мной пирожные, смеялись и вспоминали. Нам ведь было что вспомнить. А после звонка я попросила Шребу на минуту задержаться.

"...Знаешь, если бы я не была для тебя старовата, то, пожалуй, подумала бы…," - сказала я Артему и он разулыбался.

"Да вы все врете…"

"Это почему?"

"Ну, я же..."

"С чего ты взял, ты очень крут, весь класс это признает"

"Я даже не умею читать"

"Этому всегда можно научиться, а нет, так и пофигу"

Мы стояли одни в пустом классе. За дверью носились дети...

И мне вдруг захотелось поцеловать этого мальчишку – по-настоящему, по-взрослому.

В этом желании не было ни капли чувственности… ну, разве что самую малость. Мне просто захотелось одарить его не слишком богатое событиями детдомовское детство хоть одним стоящим воспоминанием. Чтобы он мог похвастать перед пацанами, как целовался с взрослой девушкой, а они бы смотрели на него с восхищением и завидовали. А спустя много лет, сидя в какой-нибудь прокуренной рабочей коптерке, он вдруг ни с того ни с сего многозначительно обмолвился, что была у него одна учительница…

"Так сколько вам лет?" - почти как в песне крикнул он мне вслед.

Так я тебе и сказала, засранец.

                                                            Эпилог

Приезжая в Астану, я всегда спрашиваю у мамы, как поживают мои ученики. Мама – святая душа - не замечает, что особенно подробно я расспрашиваю об Артеме. Ему сейчас лет 19, он закончил елизаветинское профтехучилище, выучился на шофера и работает на одной из столичных строек. А еще он помирился со своей мамой.

Ах, Артем, Артем, я верю, у тебя все получится.   

(если данная статья попадет в руки чиновникам Министерства образования, прошу учесть, что история является вымыслом автора, все совпадения случайны.)